Владимир Мацкевич: Наука и природоведение

10.01.2021
Владимир Мацкевич, философ и методолог

Чтобы ответить на вопрос «Чему учит наука?», нужно выяснить, как сама наука училась мыслить. И какое это имеет отношение к беларусской революции?

Подписывайтесь на наш Telegram-канал «Думаць Беларусь»!

Читайте начало:

* * *

Часть 16

9 января 2021 года

Чему учит наука? В предыдущих рассуждениях я говорил о знании и о картине мира, о знаниях о природе и о картине мира, рисующей весь мир, как природу.

Еще наука учит/научает мышлению о мире.

Но когда и кого она учит?

Ведь известно, что когда выпускник физического факультета приходит в научный коллектив, первое, что ему говорит там, похоже на то, что говорят и выпускнику любого учебного заведения: «Забудьте всё, чему вас учили в школе и на факультете и начинайте заниматься делом!» То есть, собственно наукой.

Где и когда учат науке и когда наука учит?

В школе, на третьем или четвертом году обучения, есть предмет под названием «Природоведение». Там учат знанию о природе. Обо всей природе сразу. Про гром и молнию, про круговорот воды в природе, про Землю, вертящуюся вокруг Солнца, и про “London is the capital of Great Britain”.

Потом предмет «Природоведение» разбивается на разные части: физика, химия, биология, география, астрономия и что-нибудь факультативное.

Это наука?

А что тогда изучают потом в вузах?

Когда-то мы спорили с академиком В.В. Давыдовым о содержании образования. Недавно Бронислав Зальцерман спрашивал у меня, не сохранились ли материалы того спора. Материалов нет, но беседы те были очень важны.

Собственно, это был не совсем спор, мы сразу пришли к согласию в том, что высшее образование закладывается в начальной школе, и если в начальной школе не заложено нужное содержание, то на всех последующих этапах уже ничего добиться не получится.

Затем мы обсуждали уже только детали и обстоятельства, и в этом были некоторые расхождения, поэтому для наблюдателей это выглядело спором.

Так вот, предмет «Природоведение» в начальной школе закладывает в сознание ребенка картину мира, примерно, как контурную карту. Потом в средней и высшей школе эта карта раскрашивается в разные цвета, дорисовываются мелкие детали. Для самых продвинутых плоская картина мира достраивается до 3D. Но в целом она не меняется.

Сама картина, с той или иной степенью подобия, изображает весь мир и заполняется знаниями.

То, каким образом эта картина нарисована, каким образом она раскрашивается (что такое знание, которым она заполняется) в процессе школьного/вузовского обучения, остается за скобками, или за рамками картины мира.

А рисуется картина мира мышлением и заполняется им же.

Поэтому главное, чему учит наука, это научное мышление. И это самое ценное в науке, всё остальное — бантики.

Наука мысли схемами и мыслит о схемах.

Это утверждение далеко не очевидно, требует обоснований и доказательств.

Впервые эту идею озвучил Кант, потом ее повторил Гуссерль, но осмыслена в полной мере она была намного позже.

Но уже первые ученые мыслили схемами, учились мыслить.

Чтобы ответить на вопрос «Чему учит наука?», нужно выяснить, как сама наука училась мыслить.

Я набросаю только несколько этапов того, как сама наука училась мыслить.

  • Всё началось с «Нового Органона».

Фрэнсис Бэкон выдвинул требование: «Природу нужно наблюдать, а не фантазировать о ней».

Какими бы правдоподобными ни были фантазии, они ведут к псевдознанию. Бэкон даже назвал четыре типа фантазий, основанных на пресуппозициях, которые всегда ведут к псевдознанию, назвав их «идолами»: «идол пещеры», «идол рода», «идол рынка/площади» и «идол театра». Про «идола пещеры» Бэкон узнал от Платона, поэтому не мог абсолютизировать сенсуализм и выдвинул второе требование — проверки любой идеи, будь то априорной, подкинутой родом, рынком или театром, будь то апостериорной, когда мы видим не сами вещи, а только их проекции на стенах пещеры сознания.

Так вот, Бэкон ввел самую простую схему для научного мышления — таблицу наблюдений.

Рисуем пустую таблицу, заполняем клетки результатами наблюдений, проверяем всё, что внесено в клетки, и соответствие или противоречие содержания клеток между собой.

Рассказать о строках и столбцах своих таблиц Бэкон не успел, пытался провести наблюдение, чтобы заполнить одну из клеток своей огромной таблицы, простудился и умер.

  • Следующий шаг в научном мышлении сделал Галилей. Он добавил еще одну схему, пожалуй, главную — схему идеального объекта.

Грубо говоря, Галилей утверждает следующее: сколько ни сбрасывай пушечные ядра, пули и перышки с Пизанской башни, сколько ни вноси в таблицу результаты наблюдений, ничего не поймете про свободное падение тел, придете к тем же выводам, что и Аристотель, которого пытается опровергнуть Бэкон.

Нужно идти другим путем, нужна другая схема. И он рисует схему идеального равномерного прямолинейного движения.

А потом рассматривает возможные факты, которые могут фальсифицировать эту схему.

Тем самым, Галилей закладывает основы гипотетико-дедуктивного метода научного мышления, развивая и уточняя индуктивный метод Бэкона.

  • Потом уже Декарт вносит свою лепту. Он начинает с того, что любое утверждение, даже по Бэкону и Галилею, не имеет никакого смысла, если оно не вписано в схему с точкой отсчета и набором координат.

Так появляется новая, совершенно необходимая схема — декартово пространство.

  • Кант не очень прагматично и конструктивно всё это обобщил и потребовал мыслить схемами.
  • Гуссерль добавил, что для каждой схемы, даже для полной картины мира, нужны рамки.

И всё — в таблицах, в идеальных объектах, в системах координат — справедливо только в тех или иных рамках. Просто помнить нужно о рамках, даже если они не проговариваются, а задаются контекстом, фоном, средой.

Наука наработала еще много схем, на которых строится мышление, но пока достаточно.

Посмотрим, как они используются на примере.

В качестве примера рассмотрим, как придается осмысленность совершенно субъективному мнению:

— Сегодня на улице довольно тепло.

— С чего ты взял?

— На термометре минус три градуса. (Вводится первая схема двухмерного декартового пространства с точкой отсчета.)

— Так минус же, значит, мороз, холодно!

— А ты глянь на календарь, сегодня 9 января, середина зимы. (Вводится вторая схема сезонов года, простейшая одномерная таблица Бэкона.)

— Но при такой температуре финиковые пальмы и оливковые деревья погибнут, им холодно.

— А ты посмотри на глобус, на какой широте расположен город, о температуре в котором мы говорим! (Вводится третья схема Декарта и Меркатора.) Финики и оливки здесь не выращивают.

— Ладно, ладно! Но между Рождеством и Крещением с крещенскими морозами это не «довольно тепло», а слишком тепло.

— Вот, теперь ты понимаешь, что такое глобальное потепление! (Вводятся рамки истории и динамики долгих процессов.)

Конечно, когда говорят о погоде, не проделывают таких процедур, не проговаривают всего этого. Ведь и так всё понятно.

Не проговаривают потому, что вся эта цепочка уже перешла в пресуппозиции.

То есть, это стало знанием по умолчанию, о нем не говорят, даже не вспоминают, но его всегда можно вытащить из пресуппозиции, если сталкиваются с непониманием.

А понимание в таких случаях достигается почти всегда.

Наличие понимания доказывается тем, что после согласия, что 9 января в Минске довольно тепло, никто не выходит на улицу в купальнике. (Моржи и сумасшедшие не в счет, они рассуждают в других рамках, и их тоже понимают.)

В XVI веке, в донаучную эпоху, такой разговор воспринимался бы как речь инопланетян. А сейчас любые рассуждения о природе включают в себя эти элементарные схемы по умолчанию.

Но это о природе, а о культуре? О душе, о гуманитарных проблемах? И об истории, политике, даже экономике?

С этими темами всё не так.

А почему?

Да потому, что все исторические события — разовые и уникальные, душевные переживания — субъективные, политические действия — непонятные.

И начинаются ворчание и нытье:

«Температуру измерить можно, а настроения масс нельзя!»

А почему нельзя? Да, нет градусника и шкалы равных интервалов. Но можно найти, определить, задать точку отсчета. И можно измерять в относительных показателях изменения настроений масс в ту или иную сторону, даже скорость и ускорение.

Дело не в градусах, а в шкале и в точке отсчета.

То есть, в схеме.

«Каждый имеет право на свое мнение, поэтому в гуманитарных и политических вопросах не может быть правильного или неправильного мнения».

Вранье.

Вернемся к примеру. Есть разница между мнениями: 1) «мне тепло» («мне холодно») и 2) «на улице довольно тепло» (или «на улице очень холодно»)?

Не просто есть, эта разница принципиальна.

Если человек заявляет, что ему тепло или холодно, то он БЕЗУСЛОВНО прав, и обсуждать тут нечего. Только он один это может знать. Этому можно только поверить или не поверить.

А если он говорит про улицу, то он либо прав, либо не прав, это ОБУСЛОВЛЕНО схемами и рамками. И это можно проверять и оспаривать.

Вот некто говорит: «Я готов к забастовке! Я достаточно разогрет и буду бастовать».

Другой говорит про себя прямо противоположное.

Кто из них прав?

Оба правы: один — готов, другой — не готов. Но проверить это только на забастовке. То есть, на практике.

Можно ли, имея такие мнения, что-то узнать об обществе, о состоянии рабочих на заводах, о температуре и настроениях масс?

Ведь каждый имеет собственное мнение и мнения противоположны.

Если речь только о носителях этих мнений, то больше ничего и не надо.

А если вы захотели организовать забастовку или объявить ультиматум?

Совсем другое дело. Тут отдельные мнения отдельных людей не имеют никакого значения.

Забастовка, протест, революция — общее дело.

И тут нужно знать общую «температуру масс».

Иначе предложение о забастовке или объявление ультиматума будет аналогично предложению высадить аллею финиковых пальм в Парке им. Горького.

А ведь так и было у нас в нашей революции.

Объявили ультиматум и забастовку (сажаем пальмы).

Им говорят: «Зря это вы затеяли, ничего не получится» (финики не вырастут).

Начинается треп из разряда 50 на 50: «Может получится, а может не получится, есть разные мнения. Ты точно знать не можешь, поэтому не мешай».

А я точно могу знать. И не надо мне рассказывать, что все имеют право на свое мнение. Если на улице минус три, то говорить, что это жара, неправильно. Это либо шутка, либо совершенно неправильное мнение. Любой имеет право на собственное мнение, но право иметь мнение — не означает правильности этого мнения.

Итак, как выглядит типичный мой разговор с теми, кто выучил в школе природоведение, но не учил науку:

1) Сначала Галилей, потом ультиматум!

Мой оппонент (далее — О): Только забастовки рабочих могут свалить режим.

Я: Нет, во-первых, не могут, во-вторых, забастовок не будет.

О: Ты не можешь этого знать, либо будут, либо не будут. Если мы позовем, рабочие выйдут. Они готовы. Надо объявлять ультиматум.

Я: А вы знаете, что такое забастовка? У вас есть понятие забастовки, идеальный объект?

О: Это теория, ты рассуждаешь о сферическом коне в вакууме, нам не нужны идеальные объекты, мы реалисты и практики.

Я: Да послушайте Галилея! Он дурному не научит. Сначала — идеальный объект, а потом — сравнение его с реальностью, только так вы можете знать реальность.

О: Ерунда, мы знаем свой народ, а твой Галилей ничего не говорил о забастовках.

Я: Он говорил о методе, а метод требует идеальной модели.

О: Ну и копайся дальше в своих теориях и идеальных моделях, а мы пойдем в народ, объявляем ультиматум, рабочие нас поддержат.

Я: А если нет? Не поддержат.

О: Ты теоретик, не можешь знать, сидишь на диване, мы видим реальность.

2) Теперь Бэкон и забастовка.

Я: Точно видите?

О: Да, рабочие голосовали за Тихановскую. Они выйдут.

Я: А послушайте старика Бэкона. Он советует табличку составить. С ячейками и клеточками, вносить в ячейки результаты наблюдений.

О: Отстань, некогда таблички рисовать. Бастовать надо.

Я: Хорошо-хорошо, я ж не против. Какой завод или предприятие забастуют первыми?

О: Ну, МЗКТ, например.

Я: А что, бля, если нет?

О: Тогда, «Азот» или «Беларуськалий», или ММЗ.

Я: То есть, вы не знаете?

О: Мы знаем, и все равно, кто первым забастует.

Я: А если никто?

О: Ты не можешь знать, мы объявим и посмотрим, забастуют или нет.

Я: Я вам говорю, что не забастуют!

О: Ты не можешь знать, не веришь и только ворчишь. Мы тоже точно не знаем, но мы верим и мы делаем, в отличие от тебя.

Я: Нет, вы ничего не делаете, вы суетитесь и понты гоняете. Это я делаю!

О: Что ты можешь делать, ты теоретик!

Я: Я таблицу составил, провел множество наблюдений и заполнил ячейки таблицы. Это дело. Настоящее дело, а не ультиматумы, призывы и понты.

О: И что показывает твоя таблица?

Я: Показывает минус десять.

О: Что? Что такое «минус десять»?

3) Тут давайте вспомним Декарта.

Я: Если у вас есть идеальный объект и понятие о забастовке, есть заполненная результатами наблюдений таблица, вам не хватает только системы координат и точки отсчета.

О: Опять ты свою теорию с философией разводишь. А мы реальность наблюдаем.

Я: Ну, нет никакой реальности, если вам не с чем сравнивать. Реальность появляется тогда и только тогда, когда вас есть с чем сравнивать — идеальная модель или объект. Но и в этом случае вы еще не можете ничего понять, если у вас нет точки отсчета по каждой из координат.

О: Ну, предположим. Мы провели стрим, поговорили с рабочими. Мы собрали деньги на помощь тем, кто пострадал на МАЗ, на МТЗ и на других заводах. Чем тебе не таблица наблюдений?

Я: Отлично, а в какие строки и столбцы вы внесли эти наблюдения?

О: Какие столбцы? Какая разница?

Я: Если у вас нет обозначения строк и столбцов таблицы, то все ваши наблюдения — это просто информационный мусор.

О: Ну, объясни, зачем тебе и тем более нам обозначения столбцов и строк таблицы?

Я: Чтобы понять динамику процессов. Без этого вы не сможете назвать координаты в декартовом пространстве. И даже если заметите, сможете наблюдать движение и динамику, то не сможете понять, что и куда движется.

О: Мы-то знаем, мы делаем революцию, протестуем, выходим на марши сотнями тысяч, жертвуем собой, а ты только умничаешь.

Я: Хм, я ведь тоже хожу на марши и тоже могу попасть на Окрестина. Но я же вижу, что мы ходим маршами без цели, без направления. Мы ходим туда-сюда и никуда не продвигаемся!

О: Ты нытик, враг! Без тебя обойдемся. Объявляем ультиматум! И история нас рассудит!

4) Тут уже Локк, Виннер и Лефевр.

Я: Хорошо, хорошо! Объявляйте, раз не слушаете меня. Только у меня просьба.

О: Какая?

Я: Когда с ультиматумом ничего не получится, давайте вернемся к нашему разговору!

О: Что, опять философствовать? Галилей твой, Бэкон-шмекон? Зачем это нам надо?!

Я: Для рефлексии! Разобрать всё, что было, провести работу над ошибками, сделать выводы и больше не повторять ошибок.

О: Нам некогда, работать надо, если ультиматум не сработает, мы еще что-то придумаем и будем делать.

Я: И снова без результата?

О: Не каркай! И философствуй сам с собой.

И т.д., и т.п.

Ультиматум — не получился, Бэкон, Галилей и все остальные — в гробу ворочаются.

Ошибки — не проанализированы, исправлять — некому. Зато придуман «Сход: платформа народных представителей».

С тем же «успехом».

Ну а мне потом рассказывают, что все мои суждения, оценки и предложения не научны.

Я рассказываю о том, что такое наука, а мне возражают на уровне школьного «Природоведения».

Я мыслю научно о политических, социальных и гуманитарных проблемах. Таблички составляю, идеальные объекты и понятия строю, нахожу точки отсчета и точки опоры, вставляю всё это в рамки и делаю ПРЕДЛОЖЕНИЯ. Научно обоснованные.

Но не только научно, поскольку наука уже больше 100 лет не является высшим достижением человеческого разума.

Предложение о возвращении Светланы Тихановской и Со в Минск НАУЧНО обосновано. И не только научно.

А мне говорят, что в Минске холодно.

Поэтому я просто обязан написать продолжение.

Текст впервые был опубликован в блоге Владимира Мацкевича в Фейсбуке:

Подписывайтесь на наш Telegram-канал «Думаць Беларусь»: http://t.me/methodology_by!


Другие публикации